Чуттєва поезія » біль

Он сказал: — Прощайте, дорогая!

Валерія — Wed, 19 Dec 2012 15:28:18 +0000

Он сказал: — Прощайте, дорогая!
Я, должно быть, больше не приду.
По аллее я пошла, не зная,
В Летнем я саду или аду.

Тихо. Пусто. Заперты ворота.
Но зачем идти теперь домой?
По аллее черной белый кто-то
Бродит, спотыкаясь, как слепой.

Вот подходит ближе. Стала рядом
Статуя, сверкая при луне,
На меня взглянула белым взглядом,
Голосом глухим сказала мне:

— Хочешь, поменяемся с тобою?
Мраморное сердце не болит.
Мраморной ты станешь, я — живою,
Стань сюда. Возьми мой лук и щит.

— Хорошо, — покорно я сказала, —
вот мое пальто и башмачки.
Статуя меня поцеловала,
Я взглянула в белые зрачки.

Губы шевелиться перестали,
И в груди я слышу теплый стук.
Я стою на белом пьедестале,
Щит в руках, и за плечами лук.

Кто же я? Диана иль Паллада?
Белая в сиянии луны,
Я теперь — и этому я рада —
Видеть буду мраморные сны.

Утро… С молоком проходят бабы,
От осенних листьев ветер бур.
Звон трамваев. Дождь косой и слабый.
И такой обычный Петербург.

Господи! И вдруг мне стало ясно —
Я его не в силах разлюбить.
Мраморною стала я напрасно —
Мрамор будет дольше сердца жить.

А она уходит, напевая,
В рыжем, клетчатом пальто моем.
Я стою холодная, нагая
Под осенним ветром и дождем.

©Ирина Одоевцева, 1922

Юзек просыпается среди ночи…

Валерія — Fri, 14 Dec 2012 17:17:50 +0000

Юзек просыпается среди ночи, хватает её за руку, тяжело дышит:
«Мне привиделось страшное, я так за тебя испугался…»
Магда спит, как младенец, улыбается во сне, не слышит.
Он целует её в плечо, идёт на кухню, щёлкает зажигалкой.

Потом возвращается, смотрит, а постель совершенно пустая,
- Что за чёрт? – думает Юзек. – Куда она могла деться?..
«Магда умерла, Магды давно уже нет», – вдруг вспоминает,
И так и стоит в дверях, поражённый, с бьющимся сердцем…

Магде жарко, и что-то давит на грудь, она садится в постели.
- Юзек, я открою окно, ладно? – шепчет ему на ушко,
Гладит по голове, касается пальцами нежно, еле-еле,
Идёт на кухню, пьёт воду, возвращается с кружкой.

- Хочешь пить? – а никого уже нет, никто уже не отвечает.
«Он же умер давно!» – Магда на пол садится и воет белугой.
Пятый год их оградки шиповник и плющ увивает.
А они до сих пор всё снятся и снятся друг другу.
©Елена Касьян

Решение

Валерія — Sat, 30 Jul 2011 12:35:36 +0000

Это решение, от которого мамы и тетушки
с волосами, накрученными на бигуди,
начинают приплясывать, как от средневековой лихорадки.
Это решение, которое принимаешь все-таки,
не смотря на умопомрачительную боль в груди
и на то, что вся ци вытекла через розовенькие пятки

в землю и вырастила пару бестолковых ромашек.
Ведь им дурочки все равно оборвут лепестки!
А дело ведь совершенно не в том любит-не любит –
я сама так терзалась, лишая дома букашек –
а в том, готова ли полноценно любить ты.
Полноценно: когда сердцу легко удается кульбит,

вернее никак не съежишься, чтоб не удался.
Это когда от отвязных подростков легких
не на вдохе, ни выдохе покоя нет диафрагме
и она понимает, сколько бы кто не ругался,
даже соседка снизу, в былом любимица смелых и ловких,
поможет только “сейчас же звоню маме”,

поможет только… Да что говорить, ничего не поможет.
Только решение, от которого ноют пятые.
Дак восьмые, калеча десна, прорастают в мгновение -
такое вот оно мудрое, боже, боже,
решение, окольцованное, как пальчик, платиной-
между любить и быть любимой выбрать последнее.

головная боль

Валерія — Thu, 09 Jun 2011 21:15:16 +0000

Когда хочется приложить все огуречные шкурки мира к правому виску,
и не таким уж мучеником кажется Иоанн Креститель,
когда радуешься сильному и раздражаешься слабому ветерку –
это входит головная боль, не дожидаясь «войдите».

Когда твой взгляд напоминает нижнюю губу засыпающего ребенка,
а возможность сконцентрироваться – его подрагивающие ресницы,
как будто тысячекратно размножилась барабанная перепонка,
и все еще множится, и барабанит и громоздится,

когда нежные, этим нагромождением навьюченные
шейные позвонки уже изнывают и маются
- это входит головная боль, неприятно шелестя брючинами,
а не робко проскальзывая, как это было бы в мае.

Не надвигая панамку, как в июле, не поглядывая на календарь, как в августе,
а именно так – в июне противно шурша клешем,
входит боль в своей удручающей праздности,
оставляя утоляющее, как присвистывающих вслед мужчин – с носом.

Фріда Кало

Валерія — Sun, 10 Apr 2011 09:46:08 +0000

Arbol de la Esperanza, mantente firmе!
Дерево Надії, не ламайся!

Знов опоссумом біль вгризся в тіло…
Душу знов смокче п’явкою сутінь…
У зболілу артерію – морфій,
щоб позбутись жахливої суті.
В серці маками ятряться рани,
зрад без ліку терпіти несила…
Маячня п’яна ран не загоїть,
і нутрo не зігріє текіла…
Брами пекла – відчиненi. Чутно,
як заводить надривно у лоні
заспиртований рій херувимів –
непророслих зернят-ембріонів.
Страх і біль… Їх уже не зректися.
І щоразу все більшає доза…
Залишається доблесть сумнівна –
крізь гіркі посміхатися сльози.
Ще – палітра, що зветься “самотність”,
пензель, густо замочений в крові…
Як давно ти прокляла святість!
Як давно вже не прагнеш любові…
Від цигарки цигарку запалиш,
як рятунку, чекаючи ранку…
Наче трунок похмільний, пригубиш
недоторкану свіжість світанку.
Зблідне долі зловісна гримаса…
Стиснеш зуби: “До біса із смертю!”
Раз на світі існує la vida*,
є в нім місце і для la muerte**.
У корсет штивний втиснеш зневіру.
Заквітчавши косу із хистом,
техуанську коштовну сукню
приоздобиш ацтекським намистом.
Перед дзеркалом, змучена, станеш,
шаль шовкову накинеш звільна…
Venadito***, ти знову – прекрасна,
знову – горда… І знову – сильна.
Тільки в стінах Блакитного дому
гнізд не в’ють легкокрилі мрії…
Лиш на патіо ще сиротливо
доцвітає галузка надії…

* – з ісп. життя;

** – з ісп.смерть;

*** – з ісп. оленятко (сама Фріда намалювала себе якось у постаті пораненого оленяти).