©Андрей Вознесенский

Был от жасмина пьян жасмин.
Всю ночь творилось что-то с ним,
и он подглядывал в окно,
где было шорохно, грешно,
где, чуть мерцая, простыня
сползла с тебя, сползла с меня,
и от сиянья наших тел
жасмин зажмурился, вспотел.
Друг друга мы любили так,
что оставалась на устах
жасмина нежная пыльца,
к лицу порхая от лица.
Друг друга мы любили так,
что ты иссякла, я иссяк, —
лишь по телам во все концы
блуждали пальцы, как слепцы.

С твоей груди моя рука
сняла ночного мотылька.
Я целовал ещё, ещё
чуть-чуть солёное плечо.
Ты встала, подошла к окну.
Жасмин отпрянул в глубину.
И, растворясь в ночном нигде,
«К воде!.. — шепнула ты. — К воде!..»
Машина прыгнула во мглу,
а там на даче, на полу,
лежала, корчась, простыня
и без тебя и без меня.

Была полночная жара,
но был забор и в нём — дыра.
И та дыра нас завела
в кусты — владенья соловья.
Друг друга мы любили так,
что весь предгрозием набряк
чуть закачавшийся ивняк,
где раскачался соловей
и расточался из ветвей,
поймав грозинки язычком,
но не желая жить молчком
и подчиняться не спеша
шушуканию камыша.

Не правда это, что у птиц
нет лиц.
Их узнают сады, леса.
Их лица — это голоса.
Из всех других узнал бы я
предгрозового соловья.
Быть вечно узнанным певцу
по голосу, как по лицу!
Он не сдавался облакам,
уже прибравшим ночь к рукам,
и звал, усевшись на лозу,
себе на пёрышки грозу.

И грянул выпрошенный гром
на ветви, озеро и дом,
где жил когда-то в старину
фельдмаршал Паулюс в плену.
Тому назад, тому назад
была война, был Сталинград.
Но память словно решето.
Фельдмаршал Паулюс — никто
и для листвы, и соловья,
и для плотвы, и сомовья,
и для босого божества,
что в час ночного торжества
в промокшем платье озорно
со мной вбежало в озеро!

На нём с мерцанием внутри
от ливня вздулись пузыри,
и заиграла ты волной
то подо мной, то надо мной.
Не знал я, где гроза, где ты.
У вас — русалочьи хвосты.
И, хворост молний наломав,
гроза плясала на волнах
под сумасшедший пляс плотвы,
и две счастливых головы
плясали, будто бы под гром
отрубленные топором…

Тому назад, тому назад
мы вдаль поплыли наугад.
Любовь — как плаванье в нигде.
Сначала — шалости в воде.
Но уплотняется вода
так, что становится тверда.
Порой ползём с таким трудом
по дну, как будто подо льдом,
а то плывём с детьми в руках
во всех собравшихся плевках!
Все водяные заодно
прилежно тянут нас на дно,
и призрак в цейсовский бинокль
глядит на судороги ног.

Теперь, наверно, не к добру
забили прежнюю дыру.
Какой проклятый реваншист
мстит за художественный свист?
Неужто призраки опять
на горло будут наступать,
пытаясь всех, кто жив-здоров,
отгородить от соловьёв?
Неужто мир себя испел
и вместе с голосом истлел
под равнодушною травой
тот соловей предгрозовой?!
И мир не тот, и мы не те
в бессоловьиной темноте.
Но, если снова духота,
спой, соловьёныш: хоть с креста
на кладбище, где вновь смола
с крестов от зноя поползла.
Пробей в полночную жару
в заборе голосом дыру!
А как прекрасен стал бы мир,
где все заборы — лишь из дыр!
Спой, соловьёныш, — подпою,
как подобает соловью,
как пел неназванный мой брат
тому назад, тому назад…

© Евгений Евтушенко
1981

Він з’явився, як джин, коли я сумувала в антракті.
Він одразу ж вчинив в міокарді моєму теракт.
Коли крейсер «Аврора» хитався смішним артефактом
на загривку Неви. Він невинно зробив щось не так.

Його стоптані кеди, тендітна юнацька постава,
його очі зелені в тумані нескурених трав,
на зап’ястях ієрогліфи… Але не в них навіть справа.
А у тому, що в нас не було ще ніяких справ.

Ми сміялись німим перехожим в самісінькі вічі.
Ми ще вірили в те, що немає ні воєн, ні ВІЛ.
Ми ще вірили в те, що попереду – майже вічність,
і що вистачить часу й для джазу, й для праведних діл…

Ось, читаю апостолів замість «Кентавра» Апдайка.
Оголошую всім своїм «хочу» голодний страйк.
Джиммі, Джиммі, мій мачо маленький у найківській майці,
а чи вмієш ти досі мріяти про Ямайку?
Може, битий бідами, став сироїдом,
любий Джиммі,
і мрієш тепер лиш про боженьку й рай?..
©Тала Пруткова

Околиці свого старого міста

Хіба не чуєш, затуливши очі?

Крізь мертвий дим палаючого листя

Біжать собаки нашого дитинства

І підростає кров… сто років

юності, а далі все – пустеля.

Тут соловї, неначе цвяшки, вбиті

У груди доцвітаючи кущів.

У вересні просушені дощі

Полощуться на сонці, як білизна

Розвішена між вікон. А сніги!

Великі, фіолетові, але ти

мусиш ближче підійти

До рук, плечей, до шкіри, до сорочки,

Гарячої від спеки. До стіни,

Холодної від старху і від моху.

Хіба не чуєш затуливши очі

Свою колишню круглу чистоту?

Хіба не хочеш увійти у камінь,

Ховаючись від перших поцілунків?

Туди, туди – у камінь і у мох,

У биту цеглу, порвані м’ячі,

У соловіїв! У лагідних собак

дитинства нашого, що все іще повзуть за нами

крізь мертвий дим палаючого листя,

аж кров їм проступає на хребтах.

У мох, у страх!

… а далі все – пустеля.

©Наталка Білоцерківець