Може, це і справді остання минута?
Бач – вона і я, полум’яні ізгої,
Гоїмо себе перорально і внутрішньо-
Венно, хоча, мабуть, давно уже годі.

Дурники – чого нам? Якого причастя?
Щемно мені, золотко, солодко й щемно.
Я ж бо пам’ятаю, що скоро прощатись –
Кинутись в обійми – і тут-таки щезнути.

Гордість, упередження, вроджені вади,
Віра, ворожба, безпритульність, безмежжя…
Зустріч біля церкви в пустелі Невада:
Двійко незнайомців – ні більше, ні менше.

©Антон Полунін (Sandal)

Двое идут — шаг в шаг,
дух в дух;
трепет в сердцах, лепет в ушах
их двух.
Этот мальчонка был год назад
безус;
нынче глаза его жаром горят
безумств.
Эта девчурка играла вчера
с мячом;
нынче плечо ей равнять пора
с плечом.

Первый снежок, первый дружок
двойник.
Как он взглянул — будто ожог
проник!
Снег, а вокруг них — соловьи,
перепела;
пальцы его в пальцы свои
переплела.

Стелят не сумерки, а васильки
им путь,
и не снежинки, а мотыльки —
на грудь.
«Не зазнобила бы без привычки
ты рук!»
Их, согревая без рукавички,
сжал друг.
«Ну и тихоня, ну и чудила,
тем — люб!
Как бы с тобою не застудила
я губ!»

Кружится, вьётся Земшар,
всё изменя.
Возле меня щёк жар,
возле меня,
возле меня блеск глаз,
губ зов,
жизнь повторяет давний рассказ
с азов!
© Асеев Николай

Scents, touches, sounds, snatches of songs brush us,
pass us, give us delightful shocks.
Then peradventure there’s a flash of lightning:
whomever I see that instant I fall in love with.
I call that person and cry:
‘This life is blest! For your sake such miles have I traversed!’
All those others who come close and moved off in the darkness
- I don’t know if they exist or not.

© Rabindranath Tagore
Translated by Ketaki Kushari Dyson

©вася-вася

Він з’явився, як джин, коли я сумувала в антракті.
Він одразу ж вчинив в міокарді моєму теракт.
Коли крейсер «Аврора» хитався смішним артефактом
на загривку Неви. Він невинно зробив щось не так.

Його стоптані кеди, тендітна юнацька постава,
його очі зелені в тумані нескурених трав,
на зап’ястях ієрогліфи… Але не в них навіть справа.
А у тому, що в нас не було ще ніяких справ.

Ми сміялись німим перехожим в самісінькі вічі.
Ми ще вірили в те, що немає ні воєн, ні ВІЛ.
Ми ще вірили в те, що попереду – майже вічність,
і що вистачить часу й для джазу, й для праведних діл…

Ось, читаю апостолів замість «Кентавра» Апдайка.
Оголошую всім своїм «хочу» голодний страйк.
Джиммі, Джиммі, мій мачо маленький у найківській майці,
а чи вмієш ти досі мріяти про Ямайку?
Може, битий бідами, став сироїдом,
любий Джиммі,
і мрієш тепер лиш про боженьку й рай?..
©Тала Пруткова

Бармен хмурился, тёр стаканы… Тлел лаки страйк
в моих пальцах над третьей чашкой кенийского… Блюз
переполнил колонки и медленно полз через край…
Подмяв под себя, мне на плечи свалился груз:
я сидела на стуле, тщетно пытаясь встать.
Встать и выйти, забиться в такси и на заднем рыдать.

Я знала, таких, как я, он ест на обед.
По таким, как я, он ходит в больших сапожищах.
Я знала и всё же совсем не ждала в ответ
на нежность – таких представлений и оперетт…
Стремительно, больно, как финка из голенища.

Слёзы чертят взлётные дуги, одну за другой,
и срываются в чёрное небо чашки… Стараюсь
кое-как сохранить то, что еще осталось
от макияжа, от куража, от меня самой…

Официантки сочувственно сверлят дыру
в моём затылке… О мой бесподобный талант
вызывать к себе жалость! Если такой расклад,
что же, Господи, с ними будет, когда я умру?

«За счёт заведения», – бармен всучил мне десерт.
Видать, я безмерно убога в своём страшном горе.
Видать, в самом деле пора бы нажать на ресет:
ехать домой, отрепарить себя, отресторить.
Он не придёт. Бессмысленно с этим спорить.
Что ему твои травмы, и тромбы, и битый хребет…

Сопротивляюсь с рьяностью дохлой селёдки
желанию обрыдаться, упав на стол…
Бармен, милый, налей-ка мне, глупой, водки
я сегодня сбежала с работы, порвала колготки,
отменила все встречи, а он… а он не пришёл.

©murena

© Софія Кримовська